Евгений Минин

Что — поэт?

Чтобы очередной раз впасть в состояние инсайта, необходимо избавиться от избытка сознания…
Дмитрий Бак

Воландий Гландер, или «Выйду на улицу, гляну на село…»

Стихи Воландия Гландера узнаются практически сходу, с первой строки. Он говорит: «Выйду на улицу», обращаясь, если не к себе самому, то к кому-то очень близкому, лицом к лицу, а мы уже видим — представляем это село где-то там в Оклахомщине или Пенсильванщине. При этом слова автора рассчитаны на понимание, но не всех сразу! Иначе — какая же это поэзия! Слова обращены к посвящённым, к стоящим рядом, глядящих в одну сторону, то есть в рот поэту, в место извержения словесной массы. Не знаю, что же видит поэт, а вот как видят его почитатели? Перед ними укрупненные в полумраке гланды. Помните, как в далёком детстве? Когда у вас ангина и врач ложечкой больно давит на язык. Скажите: аааааааааааааа — говорит врач! И вы говорите — аааааааааа, повторяя вслед за врачом. Подобного эффекта добивается поэт Гландер! Ааааааааааааааааааа — кричите в восторге вы, да так, что темнеет в глазах. Словно выключили свет на всём свете, и вы во тьме идёте по чёрному чердаку, выставив руки вперёд. Предметы увеличиваются в размере, между ними пропадают зазоры, и наоборот, возникают пустоты в том, что при дневном свете кажется плотной бетонной стеной.

Черным-черна
По кочану
Обречена
И всё — к чему?

Со всех сторон обступает такая тишина, что писк мышки, на которую вы наступили во мраке, стихи покажутся вам звуком иерихонской трубы. «Черным-черна — момент затмения, для Гландера важнее озарения, эта трансформация малевического кирпича в приложении — по кочану — создаёт эффект искр из глаз. Но до озарения далеко. Тут возникает речь, опережающая разум, которая всегда следует после соприкосновения кочана с кирпичом.

У Гландера иногда слова поперед мысли, тем интенсивней упоение в бою, доходящее до пика, точнее пикирования уже почти с пародийной рифмовкой момента философского наблюдения вообще за всем, что попадётся на глаза и того, что с глаз долой.

Читатель находится в состояние полной эмпатии с автором. Ещё множество эпифаний автора о том и о сём потрясёт вас и повергнет в сакральный ужас. Также легко можно впасть в состояние инсайта, Форсайта, или запросто выпасть в осадок. И этот финал — «обречена» — концептуально относится к читательской массе. Она обречена всё это читать с атрофией разума на страницах разных журналов.

И заканчиваю эссе последнее строчкой Воландия Гландера «И всё — к чему?», на которую у меня, как и собственно, и у автора, нет ответа. Типа — ни к чему!

Все-таки очень бы хотелось, чтобы такая сложная и сама по себе небессмысленная словесная конструкция, как «Выйду на улицу» с рассмотрением села и его живописными окрестностями была самодостаточным риторическим приемом. И чтоб сопровождался текст описанием простых оклахомщиков и пенсильванщиков, с их жестами, мимикой и другими признаками жизни, чтобы каждый понял, как важно вовремя избавиться от избытка сознания…