Евгений Минин

Грипп

Японцы! Что с них возьмешь?! У них что имена, что фамилии, что названия — не разберешь.
Евгений Гришковец

«Факусима» — крутилось у него в голове. Имя-то какое — думал он. — Сима Факу — то ли девушка, то ли атомная станция. Хотя у японцев это в принципе одно и то же, что саке, что сакура — пойми — где водка, а где вишня, одним словом вишнёвка. Да что возьмёшь с этих японцев — задумался он, протянув ноги и ожидая запаздывающий самолёт. Расслабился и не заметил, как болезнь подкралась, проскользнула в его организм и на какое-то время воцарилась в нем, изменив все ощущения, всю систему восприятия мира и понимания организма. Какая-то хворь воспользовалась усталостью, нервами, сквозняками, тонкими подошвами туфель и дыркой в свитере проникла в него и стремительно укрепилась в организме.

Видимо, попросту устал и пропустил удар. Двое суток почти без сна, плохие санитарные условия, коварное время года и отвратительная кафешка притупили бдительность организма, и грипп подкрался незаметно.

Не выпускал Магадан, не принимала Москва, а организм не принимал ни то, ни другое.

Здесь был сильный боковой ветер, и наледь, а там был туман и нулевая видимость — никакого взаимопонимания между регионами.

Потом восемь часов лёта. Ноябрь достал, чернил — и плакать. Но в это позднее время спиртное не продавали. Прилечу домой, точнее, в столицу, совершенно больным — страдал он, и кому такой буду нужен.

Обычно как-то был бдителен — сразу съедал антибиотик или выпивал сто грамм, но тут грипп застал врасплох. Почему-то вспомнилась личная жизнь. Как-то от нечего делать сильно влюбился, женился, прожил в браке два года счастливых и один год в аду у соседки, но так и не разобрался — где был ад, а где рай. Он испытал радость отцовства и горе отцовства, радость развода и горе алиментов в процессе крушения семьи. Развод вышел не цивилизованный, совсем не современный, но без рукоприкладства. Было много крика, брани, нервов, истерик, хлопанья дверьми, угрозы любовников жены, но до квартиры мамы он успел добежать живым и здоровым.

Потом устроился в престижную организацию, полюбил летать в дальние регионы. Ему нравилось встречаться с провинциальным скепсисом и предубеждением, а потом в течение пары дней опровергать и то, и другое, быть убедительным, интересным и улетать обратно в Москву победителем, но не в таком гриппозном состоянии, опаздывая на сутки.

Конечно, он звонил на работу в Москву, предупреждал, что задерживается, обещая, что до конца рабочего дня обязательно появится. Какие-то вопросы пытался решить по телефону, какие-то не решались. Народ в аэропорту постепенно накапливался, и покидать насиженное место было чревато длительным и утомительным прямохождением. Лучше уж длительное согнутосидение.

Позвонил работнице филиала, с которой у Андрея был стабильный и вялотекущий роман, разговор никак его не согрел и не успокоил. Тепло по расстоянию не передаётся — печально подумал он — только инфекция.

Объявили посадку. Вошёл в самолёт, сел и вжался в кресло, скукожился как мог, сильно сжав зубы, чем страшно испугал соседку, которая, возможно предположила, что он — маньяк.

Уснул, и ему весь полёт снилось, как в недрах его организма активные и агрессивные болезнетворные бактерии побеждают усталых, вялых, но хороших. Интересно, что плохие бактерии во сне назывались фукусуки, а хорошие — фикусики.

Вдруг проснулся и захотел пойти в туалет. Хотел пописить и умыть лицо. Но туалет был так невыносимо далеко, хотя доплывал и до него ужасно неприятный запах, как и во всех самолётных туалетах местных авиалиний. И сами они были, конечно, мучительно неудобные, эти туалеты. Он закрыл глаза и опять ему стали снится японобактерии…

А лететь было еще долго. Очень долго.