Евгений Минин

Куда пошел Толстой — большой секрет

Какая-то неведомая сила гнала Толстого дальше и дальше...
Павел Басинский

В ночь с 27-го на 28 октября 1910 года (все даты даются по старому стилю. — П.Б.) 82-летний граф Л.Н. Толстой тайно бежал из своего дома в неизвестном направлении в сопровождении личного врача Душана Маковицкого. Сам Душан Маковицкий о побеге ничего не знал, полагая, что они бегут путешествовать.

Опустим сопутствующие тайному побегу мелочи и подумаем о поводе побега — куда бежал или за чем бежал, можно сказать, в одних тапочках великий писатель. Это ж какая широта предположений открывается!

Так куда? Открою секрет — самый конфликтный в отношениях с русской церковью писатель был связан с нею самыми кровными, самыми интимными узами. Не будем уточнять — какие интимные узы — пусть в этом копается жёлтая пресса. Итак, единственный свободный выбор Толстого во всё время ухода — Оптина — все остальные его действия диктовались другими обстоятельствами, против которых он был бессилен. То есть все остальные направления были перекрыты. Хотя непонятно кем — ОМОНа в те годы не существовало. Это был именно сердечный, а не умственный выбор Толстого. Какая уж тут умственность, какая уж тут гордыня у великого писателя! Он хочет поселиться возле женского монастыря, снять избушку со всеми удобствами.

Но посмотрим на вещи здраво. 82-летний старик в избе, в деревне? Хотя бы на время, чтобы собраться с мыслями и принять какое-то новое решение. Но мы то можем смотреть здраво. Разве можно было собраться с мыслями в то самодержавное время!

И тут подняла голову религиозная реакция: — Толстой не пройдёт — кричали вчера и кричат сегодня ревностные защитники православия от «страшного» графа Толстого. — Ишь, чего задумал! В монастыре жить, а в церковь не ходить! Да кто он вообще такой! Простительно в наше время не знать, кто есть Лев Толстой, но в те времена…

А послушайте религиозный консилиум, в смысле — опрос?

Епископ А: «Надо узнать, куда он ушел, — в православие или буддизм…»

Епископ Б: «Признание Толстым официальной церкви, уход его в монастырь принесут, несомненно, громадную пользу церкви».

Епископ В: «Ведь Толстой не только против церкви, он против самого Христа».

Епископ Г: «По моему глубокому убеждению монастырь может принять Л.Н., если даже он и явился туда не для раскаяния, а просто ища отдыха душе своей».

Ну как не оценить душевный прагматизм епископа Г.! А какой раскол в мнениях.

А ведь было время, когда Толстого принимали в Оптиной как почетного гостя. Встретиться и поговорить со знаменитым писателем желали все, от архимандрита до простого монаха. К тому же это был граф, а не интеллигенция в третьем поколении.

А в этот день всё было забыто — и что граф, и что великий писатель. Принимали по одёжке. Не зря Софья Андреевна говорила о встрече классика: «В монастырской гостинице Льва Николаевича, одетого в синюю мужицкую рубаху, поддевку и лапти, приняли за простолюдина, и монах-гостинник Ефим говорил с ним грубо: «Здесь странноприимный дом, вот здесь и спи. Ты нажрался, а я не ел. Вот сядь сюда!» Вроде и добрых слов не знал монах, кроме «нажрался».

Граф, переодетый в мужичка, представлял для монастыря угрозу как незаметный соглядатай монастырской жизни со всеми ее непарадными и, может быть, неприглядными сторонами. Во как! Затряслись религиозные устои, растерялись духовные иерархи. Пришло Ваше Сиятельство да в лаптях! У некоторых и речь отнялась. А вынести решение, сказать твёрдо да или нет — некому было. Запутал всех великий писатель тайным побегом. Правда спохватились, но было уже поздно. Вроде побежали за ним, да не догнали. Вроде хотели позвать на ужин, да не успели. Были б у всех мобильные, может и было все о'кей — догнали, вернули, накормили, и собственно и писать было бы не о чём. А так смотришь, анализируешь, сопоставляешь — и какая-то неведомая сила гонит дальше и дальше…