Евгений Минин

Содержание нетрадиционного рассказа

Вот и идёт по главной улице человек и не знает, куда деваться.
Дмитрий Бавильский

Посреди улицы в луже стоял пьяный мужик и пел: — Пусть бегут неуклюже… и так далее. А сам, надо отметить — никуда не бежал — просто стоял.

Дело в том, что Евильский дома ключи забыл. Принёс в журнал статью, думал посидеть с зав. отделом, обмозговать тему, то да сё, а на дверях надпись — «Все ушли на тушение торфяников». Евильский представил, как главный редактор тушит пожар последним номером журнала, и ему стало нехорошо. Он поцеловал взасос дверь и, пошатываясь, побрёл домой. Поднялся на свой этаж. Вспомнил, что забыл ключи, и отчаянно поцеловав намертво закрытую дверь. Дверь на ласку не ответила и не открылась. А ведь Зинка предупредила, что если придёт, то поздно, если придёт. Ситуация дурацкая совершенно: день, значит, ещё только-только, а Евильский уже не знает, куда пойти и чем заняться. И тут вспомнил — Зинка частенько посылала его в баню. Иногда несколько раз в день, а он всегда находил причину не пойти. А тут случай. Попутно и согреться можно, а то вон морозец какой, не месяц июль, когда грейся — не хочу.

В бане было тепло, веничек лежал в парилке. То, что не было сменного белья, Евильского не удручало — не соц. реализм паршивый, а по законам нового реализма это еще даже не так страшно. Дома можно переодеться, если, конечно, Зинка придёт. Веником парился в ритме «Modern Toking», то есть в какой-то степени творил насилие над собой, и пар от него подымался, клубился, значит, пар и обволакивал-пьянил.

Евильский в бане заметил, что он практически поёт, как Дитер Болен. Если не лучше. Через час вышел из бани — и весь в раздумьях… не знаешь — куда идти. Налево — денег нет, направо — только к учительнице русского языка, закоренелой пенсионерке. Чаёк после баньки не помешает. Вообще, странная такая ситуация: не знаешь, с какого края к своей неожиданной свободе подступиться и etc…

Учительница встретила ласково, практически как тёща. Не знала куда посадить. Чайку налила, а чтоб чего покрепче — ни-ни.

— Ой, Митенька, — заговорила, — читаю твои статьи, так интересно, но ничего не понимаю — где ты таких слов набрался.

— Что вы, — отвечал Евильский, — нынче вся интеллигенция на нём в подворотне разговаривает, пока новые русские виллы строят, а туркмены с узбеками улицы подметают.

Посидел, чай допил, на улицу вышел — а еще полдня впереди. Найти бы Зинку, взять ключи, да кто знает, где она работает, кем работает и Зинка ли она.

Пошёл, значит, Евильский на остановку, стал транспорта ждать, потом сел на автобус и поехал. Интересно ему просто так, без особой цели в транспорте ехать — люди, опять же, близко-близко, как в лит. объединении. Они чего-то читают, а ты смотришь в лицо и думаешь: Семечки тебе продавать, дорогой, или билеты на колесо обозрение. И в автобусе смотришь — типы разные — типчики, типухи, и просто типа — джентльмен. А когда рассматриваешь и не слушаешь — так полезно для здоровья. Забрался, значит, Евильский в самый конец, прислонился боком, шапкой, значит, к запотевшему стеклу и стал потихонечку отходить ко сну. И не сомневался, что отыщет его, любимого, Зинка, где-нибудь на конечной прикрытого вчерашней газетой и отнесут домой на руках, потому что такие критики не на каждом углу валяются.

А там будет суп типа борщ, гудящий телевизор и треплющая по телефону Зинка. И закипит чайник, и подадут ему какао с молоком, и тогда он намажет хлеб деревенской сметаной, положит в розеточку вишнёвого варенья и поест, и разомлеет, и уже во сне будет трогать-трогать-трогать незнакомую женщину в вязаных перчатках…